Журнал Переплет

На Международном юридическом форуме в Петербурге замминистра культуры Жанна Алексеева заявила, что в РГБ имени Ленина создают спецхран для литературы, которая не должна попасть в публичные подборки. Книги «иноагентов», авторов, признанных «экстремистами», и прочая литература, «которая была представлена на наших исторических территориях и носила деструктивный характер». 

Реакция была закономерна, наши СМИ отозвались с разной степенью сарказма о создании новой версии “спецхрана”,  либералы хоронят Гутенберга, охранители ликуют, в общем, ничего нового. 

Скажем сразу, чтобы не было иллюзий — разумеется, это цензура. Любое изъятие книжек по политическим мотивам это цензура. Но интересно, что перед нами скорее не цельное  решение системы, а столкновение интересов и оптик. 

Книга  — явление многозначное, так что давайте представим нашу колонку как одноактную пьесу с  пятью персонажами. На сцене пять разных людей — силовик, чиновник, библиотекарь, читатель, будущий исследователь культуры и  они смотрят на одну книгу на столе. И видят пять разных предметов. 

Вот в зазоре между их взглядами и происходит драматургия. Механизм изгнания текста из культуры начинает работать как его сохранение.

Действие первое и второе. Силовик и чиновник

Для силовика крамольная книга — это риск.  Тексты существа почти живые и неподконтрольные, гуляют по головам, заборы шатают,  а значит, подлежат изоляции или контролю. Но сам наш силовик по библиотекам с багром не ходит, а спускает требование. 

И попадает это требование  чиновнику на стол. А для него книга — уже не риск, а строчка в реестре. Подлежащая учету. 

Эти две логики последние два года плохо стыковались друг с другом и отрасль жила в правовом хаосе. Минюст обновлял списки «иноагентов» и «экстремистов», но что делать с этим, не говорил. Прокуратура Ульяновской области кошмарила библиотеки и выносила предупреждения за книги в открытом доступе. В Перми и Новосибирске стеллажи переводили в режим «по запросу». Книги Акунина и Быкова заворачивали в крафт-бумагу, прятали в коробки под стол, или сносили в подвалы.

У чиновника логика какая? Уничтожить книгу без акта о ветхости — это порча госимущества, она на государственные деньги куплена. Оставить на полке — так, опять же штраф и предупреждение от прокуратуры. Спецхран решает эту дилемму идеально, даже если никто не планировал её решать именно так — книга не уничтожается и не выдаётся, она просто переводится в режим ограниченного доступа.  Не жива, и не мертва, а пребывает в библиотечном лимбе. И все чисты перед законом  — доступ закрыт по регламенту, и точка.

Действие третье — библиотекарь 

Но почему мы вообще сохраняем книжки, что за блажь? Брэдбери же давно подсказал окончательное решение вопроса.  Вот здесь появляется третья оптика — профессиональная этика хранителя. Для библиотекаря книга  —  это артефакт. То, что мы бережем.

Списание по ветхости библиотека воспринимает нормально, это естественный обмен фонда. А вот уничтожение актуального текста по политической причине для библиотечного сознания почти противоестественно. Библиотека не думает категориями «правда — ложь». Она думает категориями «сохранилось — не сохранилось». Она как  музейный запасник.

 Система советских спецхранов создавалась Главлитом, чтобы изолировать мысль навсегда. А сработал он наоборот, как машина консервации — потому что система требовала идеального учёта того, что прятала. На районном и городском уровне книги изымались, а академические спецхраны были обязаны эти же книги принимать и хранить под особыми литерами.  И упаси господи потерять хоть одну единицу спецхранения. Так что хотели изъять из культурного поля,  а в итоге сохранили. Так уцелели прижизненные издания Гумилёва и Мандельштама, тексты философов «философского парохода», огромный архив периодики русского Парижа. 

Действие четвертое. Читатель

Здесь на сцену выходит читатель и его четвёртая точка зрения. Для него книга  — собеседник. Нынешний Спецхран 2.0 физически текст не убивает — сеть сохраняет все, особенно слова.  Но если одних авторов ждет  цифровое бессмертие, то других цифровое забвение. 

Дело в том, что интернет прекрасно хранит файлы и очень плохо хранит внимание. Да, автору первого ряда или автору с огромной фан-базой  блокировка не страшна — у него есть лояльная аудитория, которая его найдёт где угодно. А вот для регионального историка, поэта, публициста второго эшелона исчезновение с полки означает медленное выпадение из живого разговора культуры. Нынешний запрет не стирает текст физически, но он стирает шанс наткнуться на текст случайно — и именно в этой случайности часто рождается настоящий читательский диалог.

Действие пятое. Исследователь будущего 

Пятый взгляд появится через десятилетия — и это будет взгляд историка, для которого спецхран сам станет источником. Что он увидит?

В девятнадцатом веке, подумает наш исследователь, государство пыталось контролировать само создание книги, вмешиваясь на этапе публикации. В XX веке государство пыталось удалить книгу как физический объект или хотя бы ограничить доступ к ней.

А в XXI веке оно уже почти не может уничтожить  сам текст.  Оно способно уничтожить только своё отношение к нему. Запечатывая ту или иную книгу в спецхране, государство не столько судит автора, сколько говорит  о себе самом — рассказывает свои страхи, свои компромиссы, свои бюрократические тупики.

И для историка будущего спецхран может оказаться не архивом запрещенных книг, а архивом страхов государства.  Потому что историка интересует уже не конкретные авторы. Его интересует, почему государство именно этих книг боялось.

И вот парадокс — возникает редкий момент, когда цензура и сохранение совпадают. Пытаясь регулировать смыслы, институты власти невольно строят заповедник. Они снимают с текста официальное одобрение и тем же жестом, убирая его в сейф, спасают книги от рвения исполнителей на местах. Спецхран 2.0 оставляет культуре идеально каталогизированный памятник своей эпохи. В нем бумага переживёт хаос, пока смыслы пытаются выжить снаружи, в цифровой свободе.

Но спецхран — это лишь вершина айсберга. Куда интереснее вопрос, что произойдет, когда эта логика спустится на уровень школьной и районной библиотеки. Там драматургия сохранения сменяется драматургией страха или раздражения. Об этом — в следующей колонке.

Занавес опускается. Книга остается лежать на столе. Она переживет и силовика, и чиновника, и библиотекаря, и читателя. И, скорее всего, самого историка тоже.